Неточные совпадения
— Петр Петрович! —
закричала она, — защитите хоть вы! Внушите этой глупой твари, что не смеет она так обращаться с благородной дамой в несчастии, что
на это есть суд… я к самому генерал-губернатору… Она ответит… Помня хлеб-соль моего
отца, защитите сирот.
— Поля! —
крикнула Катерина Ивановна, — беги к Соне, скорее. Если не застанешь дома, все равно, скажи, что
отца лошади раздавили и чтоб она тотчас же шла сюда… как воротится. Скорей, Поля!
На, закройся платком!
У меня был дядька Иван Андреич. Он выучил меня стрелять, когда мне было еще 13 лет. Он достал маленькое ружьецо и давал мне из него стрелять, когда мы ходили гулять. И я убил раз галку и другой раз сороку. Но
отец не знал, что я умею стрелять. Один раз, это было осенью, в маменькины именины, и мы ожидали дядюшку к обеду, и я сидел
на окне и смотрел в ту сторону, откуда ему надо было приехать, а
отец ходил по комнате. Я увидел из-за рощи четверню серых и коляску и
закричал: «Едет! едет!..»
— Вот — соседи мои и знакомые не говорят мне, что я не так живу, а дети, наверное, сказали бы. Ты слышишь, как в наши дни дети-то
кричат отцам — не так, все — не так! А как марксисты народников зачеркивали? Ну — это политика! А декаденты? Это уж — быт, декаденты-то! Они уж
отцам кричат: не в таких домах живете, не
на тех стульях сидите, книги читаете не те! И заметно, что у родителей-атеистов дети — церковники…
Он всегда говорил, что
на мужике далеко не уедешь, что есть только одна лошадь, способная сдвинуть воз, — интеллигенция. Клим знал, что интеллигенция — это
отец, дед, мама, все знакомые и, конечно, сам Варавка, который может сдвинуть какой угодно тяжелый воз. Но было странно, что доктор, тоже очень сильный человек, не соглашался с Варавкой; сердито выкатывая черные глаза, он
кричал...
Утром сели
на пароход, удобный, как гостиница, и поплыли встречу караванам барж, обгоняя парусные рыжие «косоуши», распугивая увертливые лодки рыбаков. С берегов, из богатых сел, доплывали звуки гармоники, пестрые группы баб любовались пароходом,
кричали дети, прыгая в воде,
на отмелях. В третьем классе,
на корме парохода, тоже играли, пели. Варвара нашла, что Волга действительно красива и недаром воспета она в сотнях песен, а Самгин рассказывал ей, как
отец учил его читать...
Между дедом и
отцом тотчас разгорался спор.
Отец доказывал, что все хорошее
на земле — выдумано, что выдумывать начали еще обезьяны, от которых родился человек, — дед сердито шаркал палкой, вычерчивая
на полу нули, и
кричал скрипучим голосом...
—
Отец жалуется, что любить трудно. Он даже
кричал на маму: пойми, дура, ведь я тебя люблю. Видишь?
—
Отец мой лоцманом был
на Волге! —
крикнула она, и резкий крик этот, должно быть, смутил ее, — она закрыла глаза и стала говорить быстро, невнятно.
Но никто не мог переспорить
отца, из его вкусных губ слова сыпались так быстро и обильно, что Клим уже знал: сейчас дед отмахнется палкой, выпрямится, большой, как лошадь в цирке, вставшая
на задние ноги, и пойдет к себе, а
отец крикнет вслед ему...
Владимир потупил голову, люди его окружили несчастного своего господина. «
Отец ты наш, —
кричали они, целуя ему руки, — не хотим другого барина, кроме тебя, прикажи, осударь, с судом мы управимся. Умрем, а не выдадим». Владимир смотрел
на них, и странные чувства волновали его. «Стойте смирно, — сказал он им, — а я с приказным переговорю». — «Переговори, батюшка, —
закричали ему из толпы, — да усовести окаянных».
Получив желаемое, я ушел к себе, и только сел за стол писать, как вдруг слышу голос
отца Аввакума, который, чистейшим русским языком,
кричит: «Нет ли здесь воды, нет ли здесь воды?» Сначала я не обратил внимания
на этот крик, но, вспомнив, что, кроме меня и натуралиста, в городе русских никого не было, я стал вслушиваться внимательнее.
Мальчишка догнал меня и, тыча монетой мне в спину, как зарезанный
кричал: «No use, no use (Не ходит)!» Глядя
на все фокусы и мелочи английской изобретательности,
отец Аввакум, живший в Китае, сравнил англичан с китайцами по мелочной, микроскопической деятельности, по стремлению к торгашеству и по некоторым другим причинам.
Один мальчик сначала перегнал товарища, но потом стал отставать.
Отец мальчика, старый артиллерист, стоял
на палубе и любовался
на своего сынишку. Когда сын стал отставать,
отец крикнул ему: «Не выдавай! понатужься!»
Дети услыхали, что
кричал отец, но не видали собаки и бежали ей прямо навстречу. Бешеная собака хотела броситься
на одного из детей, но в это время Дружок кинулся
на собаку и стал с ней грызться.
—
Отец, молись! молись! —
закричал он отчаянно, — молись о погибшей душе! — и грянулся
на землю.
«Проклятые грабли! —
закричал школьник, ухватясь рукою за лоб и подскочивши
на аршин, — как же они, черт бы спихнул с мосту
отца их, больно бьются!» Так вот как!
— Провалитесь, проклятые сорванцы! —
кричал голова, отбиваясь и притопывая
на них ногами. — Что я вам за Ганна! Убирайтесь вслед за
отцами на виселицу, чертовы дети! Поприставали, как мухи к меду! Дам я вам Ганны!..
— Прощайте, братцы! —
кричал в ответ кузнец. — Даст Бог, увидимся
на том свете; а
на этом уже не гулять нам вместе. Прощайте, не поминайте лихом! Скажите
отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной душе. Свечей к иконам чудотворца и Божией Матери, грешен, не обмалевал за мирскими делами. Все добро, какое найдется в моей скрыне,
на церковь! Прощайте!
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за ноги,
закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь делать? у
отца сердце не каменное: повесивши нагайку
на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!» Сказавши это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
Может быть, эти самые хитрости и сметливость ее были виною, что кое-где начали поговаривать старухи, особливо когда выпивали где-нибудь
на веселой сходке лишнее, что Солоха точно ведьма; что парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост величиною не более бабьего веретена; что она еще в позапрошлый четверг черною кошкою перебежала дорогу; что к попадье раз прибежала свинья,
закричала петухом, надела
на голову шапку
отца Кондрата и убежала назад.
— Повремените немного, Варвара Николавна, позвольте выдержать направление, —
крикнул ей
отец, хотя и повелительным тоном, но, однако, весьма одобрительно смотря
на нее. — Это уж у нас такой характер-с, — повернулся он опять к Алеше.
Встретив Федора Павловича в зале, только что войдя, он вдруг
закричал ему, махая руками: «Я к себе наверх, а не к вам, до свидания», и прошел мимо, даже стараясь не взглянуть
на отца.
— Папа, папа! Неужели ты с ним… Брось ты его, папа! —
крикнул вдруг мальчик, привстав
на своей постельке и горящим взглядом смотря
на отца.
Лежу это я и Илюшу в тот день не очень запомнил, а в тот-то именно день мальчишки и подняли его
на смех в школе с утра-с: «Мочалка, —
кричат ему, —
отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле бежал и прощения просил».
Лет до десяти я не замечал ничего странного, особенного в моем положении; мне казалось естественно и просто, что я живу в доме моего
отца, что у него
на половине я держу себя чинно, что у моей матери другая половина, где я
кричу и шалю сколько душе угодно. Сенатор баловал меня и дарил игрушки, Кало носил
на руках, Вера Артамоновна одевала меня, клала спать и мыла в корыте, m-me Прово водила гулять и говорила со мной по-немецки; все шло своим порядком, а между тем я начал призадумываться.
«Приятный город», — подумал я, оставляя испуганного чиновника… Рыхлый снег валил хлопьями, мокро-холодный ветер пронимал до костей, рвал шляпу и шинель. Кучер, едва видя
на шаг перед собой, щурясь от снегу и наклоняя голову,
кричал: «Гись, гись!» Я вспомнил совет моего
отца, вспомнил родственника, чиновника и того воробья-путешественника в сказке Ж. Санда, который спрашивал полузамерзнувшего волка в Литве, зачем он живет в таком скверном климате? «Свобода, — отвечал волк, — заставляет забыть климат».
Его гимназическое пальто, фуражка, калоши и волосы
на висках были покрыты инеем, и весь он от головы до ног издавал такой вкусный морозный запах, что, глядя
на него, хотелось озябнуть и сказать: «Бррр!» Мать и тетка бросились обнимать и целовать его, Наталья повалилась к его ногам и начала стаскивать с него валенки, сестры подняли визг, двери скрипели и хлопали, а
отец Володи в одной жилетке и с ножницами в руках вбежал в переднюю и
закричал испуганно...
И сидят в санях тоже всё черти, свистят,
кричат, колпаками машут, — да эдак-то семь троек проскакало, как пожарные, и все кони вороной масти, и все они — люди, проклятые отцами-матерьми; такие люди чертям
на потеху идут, а те
на них ездят, гоняют их по ночам в свои праздники разные.
После святок мать отвела меня и Сашу, сына дяди Михаила, в школу.
Отец Саши женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, стала бить его, и, по настоянию бабушки, дед взял Сашу к себе. В школу мы ходили с месяц времени, из всего, что мне было преподано в ней, я помню только, что
на вопрос: «Как твоя фамилия?» — нельзя ответить просто: «Пешков», — а надобно сказать: «Моя фамилия — Пешков». А также нельзя сказать учителю: «Ты, брат, не
кричи, я тебя не боюсь…»
Окно занавешено темной шалью; она вздувается, как парус. Однажды
отец катал меня
на лодке с парусом. Вдруг ударил гром.
Отец засмеялся, крепко сжал меня коленями и
крикнул...
Мне страшно; они возятся
на полу около
отца, задевают его, стонут и
кричат, а он неподвижен и точно смеется. Это длилось долго — возня
на полу; не однажды мать вставала
на ноги и снова падала; бабушка выкатывалась из комнаты, как большой черный мягкий шар; потом вдруг во тьме
закричал ребенок.
В это время капитан корабля,
отец мальчика, вышел из каюты. Он нес ружье, чтобы стрелять чаек [Морские птицы. (Примеч. Л. Н. Толстого.)]. Он увидал сына
на мачте, и тотчас же прицелился в сына и
закричал: «В воду! прыгай сейчас в воду! застрелю!» Мальчик шатался, но не понимал. «Прыгай или застрелю!.. Раз, два…» и как только
отец крикнул: «три» — мальчик размахнулся головой вниз и прыгнул.
— Наталья! — строго
крикнул на нее
отец.
— Сними! сними сапожищи-то! ишь навонял! —
крикнул на него
отец.
Или обращаются к
отцу с вопросом: «А скоро ли вы, братец, имение
на приданое молодой хозяюшки купите?» Так что даже
отец, несмотря
на свою вялость, по временам гневался и
кричал: «Язвы вы, язвы! как у вас язык не отсохнет!» Что же касается матушки, то она, натурально, возненавидела золовок и впоследствии доказала не без жестокости, что память у нее относительно обид не короткая.
— Пропасти
на вас нет! —
кричит из своего угла
отец, которого покой беспрерывно возмущается общей беготнею.
— Не тебя корят, так и молчи! —
на всю горницу
закричала Устинья Московка. — Знаю я, знаю, кому понадобилось из обители меня спехом услать!.. Знаю!.. Нечего ухмыляться-то, Прасковья Патаповна!.. Что богатого
отца дочь, так думаешь, что перед тобой все молчать должны… Нет, сударыня, не
на такую напала!.. Обожжешься!..
На следующий вечер старший брат, проходя через темную гостиную, вдруг
закричал и со всех ног кинулся в кабинет
отца. В гостиной он увидел высокую белую фигуру, как та «душа», о которой рассказывал капитан.
Отец велел нам идти за ним… Мы подошли к порогу и заглянули в гостиную. Слабый отблеск света падал
на пол и терялся в темноте. У левой стены стояло что-то высокое, белое, действительно похожее
на фигуру.
Она вышла
на маленькую полянку, остановилась и сказала: «Здесь непременно должны быть грузди, так и пахнет груздями, — и вдруг
закричала: — Ах, я наступила
на них!» Мы с
отцом хотели подойти к ней, но она не допустила нас близко, говоря, что это ее грузди, что она нашла их и что пусть мы ищем другой слой.
Я отвечал
на их поклоны множеством поклонов, хотя карета тронулась уже с места, и, высунувшись из окна,
кричал: «Прощайте, прощайте!»
Отец и мать улыбались, глядя
на меня, а я, весь в движении и волнении, принялся расспрашивать: отчего эти люди знают, как нас зовут?
Мансуров и мой
отец горячились больше всех;
отец мой только распоряжался и беспрестанно
кричал: «Выравнивай клячи! нижние подборы веди плотнее! смотри, чтоб мотня шла посередке!» Мансуров же не довольствовался одними словами: он влез по колени в воду и, ухватя руками нижние подборы невода, тащил их, притискивая их к мелкому дну, для чего должен был, согнувшись в дугу, пятиться назад; он представлял таким образом пресмешную фигуру; жена его, родная сестра Ивана Николаича Булгакова, и жена самого Булгакова, несмотря
на свое рыбачье увлеченье, принялись громко хохотать.
— Все это так и есть, как я предполагал, — рассказывал он, вспрыгнув
на фундамент перед окном, у которого работала Лиза, — эта сумасшедшая орала, бесновалась, хотела бежать в одной рубашке по городу к
отцу, а он ее удержал. Она выбежала
на двор
кричать, а он ей зажал рукой рот да впихнул назад в комнаты, чтобы люди у ворот не останавливались; только всего и было.
— В таком случае я попрошу вас выехать немедленно из моего дома, забыть, что у вас есть
отец и мать… Я вас проклинаю!.. — хриплым голосом
закричал князь Василий, вскакивая с кресла и указывая сыну
на дверь...
— Боялся, что ударит офицер! Он — чернобородый, толстый, пальцы у него в шерсти, а
на носу — черные очки, точно — безглазый.
Кричал, топал ногами! В тюрьме сгною, говорит! А меня никогда не били, ни
отец, ни мать, я — один сын, они меня любили.
Ни одного дня, который не отравлялся бы думою о куске, ни одной радости. Куда ни оглянется батюшка, всё ему или чуждо, или
на все голоса
кричит: нужда! нужда! нужда! Сын ли окончил курс — и это не радует: он совсем исчезнет для него, а может быть, и забудет о старике
отце. Дочь ли выдаст замуж — и она уйдет в люди, и ее он не увидит. Всякая минута, приближающая его к старости, приносит ему горе.
— Родитель высек. Привел меня — а сам пьяный-распьяный — к городничему:"Я, говорит, родительскою властью желаю, чтоб вы его высекли!"–"Можно, — говорит городничий: — эй, вахтер! розог!" — Я было туда-сюда: за что, мол?"А за неповиновение, — объясняется
отец, — за то, что он нас, своих родителей,
на старости лет не кормит". И сколь я ни говорил, даже
кричал — разложили и высекли! Есть, вашескородие, в законе об этом?
— Да ты, тюлень, чего ввязался! —
закричал на него первый, — что он тебе,
отец али сват?
— Посмотри
на этого несчастного! —
крикнул ему
отец. — И он еще отпирается… Какая наглость!
— Потом он подошел к трупу и стал у изголовья гроба, и в это время вдруг
отец Спиридонова вбежал, рыдая, в зал, упал пред гробом
на колени и
закричал: «О, кто же им ответит за тебя, что я тебя любил, а не твое богатство?» И тихий голос отвечал скромно: «Я».